Голубь улетел – земля повсюду, -

И, без моря привыкая жить,

Я под небом сохнущим пробуду

Ровно столько, чтоб тебя забыть.

Тот, кто мне мгновенья отмеряет,

Не запнется, не захочет ждать…

Мне не страшно – пусть себе считает,

Сколько света мне еще терять,

Сколько света – больше не бывало –

В наволочку синевы ушло, -

Словно все, чем сердце обмирало

И не знало, что ему светло.

Вот прошла – легко и незаметно –

Без Нее еще одна зима, -

Рядом ездит солнце безбилетно,

В мелких лужах плещутся дома.

Шепчет чайник о своем спросонок

И вскипает - Моцарту под стать,

И дивится сердца медвежонок:

Не хотят чаинки умирать.

Повернулось небо еле слышно

На последний к вечности забег…

Саша, Саша, - у чаинок вышло:

С нами март и мореходный снег.

Это - еще из зимы.

 

Оттого что новой встречи чуду –

Чуду воскресения – не быть,

Я, прокашляв вечности простуду,

Перестану небо тормошить.

И, чтоб сердце лапу не сосало

И не знало скорби мировой,

Я не стану вспоминать начало, -

Лишь бы снег не падал над Москвой.

Боже, боже, как ты не устанешь?

Зря не трать бессмертье зимним днем,

И когда колючим снегом ранишь,

Не сердись, что мы еще живем.

              * * *

Я бы попробовал, каков он, дождь, на вес,

Но он хлопочет, чтобы я исчез –

Сплошное недоразуменье.

Когда ж расплещется мой виноватый след,

То я включусь в число его побед

Как скучных луж мировоззренье.

Ну что ж, мой следопыт, ты знаешь, как больней

Оставить жить, так хоть воды долей

Душе – купальщице веселой.

Поэт не мертв, а груб: он доит облака

И перепутал жизнь свою слегка

С воздухоплавательной школой.

Ты слишком мелок, бес, чтоб спорил я с тобой

За право плыть с попутною душой

И взвешивать сердцебиенья…

В глазах у вечера привычная слеза, -

Он много лет со мной и вечно «за»:

Он – алкоголик всепрощенья.

Чуден миг нарезания хлеба, -

Словно звездам наскучило небо,

И они на клеенке хрустели

И  кололи, как совесть, в постели.

И вспорхнули созвездия: «Где ты?»,

И слетелись кормить в речке Сетунь

Карасей, с речки Леты приплывших,

Но когда-то в местах этих живших, -

Где жирели от падавших вишен,

А за редким туманом был слышим

Ход небес, и надеялись пальцы

До души этих рыб доплескаться…

Вот глазами за небом вращают

И промокшие звезды глотают,

Ну а ты, что ни насобираешь, -

Все с клеенки им, бедным, сметаешь.

Умер Роман Сеф. Очень грустно.

                    * * *

Вечер душен, как огарок,

Но недолго с ним живешь…

Жалко солнце: сразу набок –

Сны смотреть про синь и рожь.

Я б спросил у солнца имя,

Да еще грустит о чем,

А оно уже с другими

Кувыркается в ночном.

В темном мире многобожья

С ним достанется возни:

Разве солнца кормят рожью?

Чем питаются они?

Тяжко солнцам от свиданий,

Вот и долго не живут:

Позубрят язык желаний -

И траву забвенья мнут.

Так что знаешь - только ранью

Солнце для себя лови

На спряженья состраданья

В наклонениях любви, -

Если спит, не поднимает

Золотых премудрых век

И еще не различает:

Небо ты иль человек…

Страшно давно ничего не постил. Теперь получилась такая штука.

Что-то к началу московского лета (наконец-то наступило!) потянуло закончить одно осенне-зимнее стихотворение. Наверное, еще и потому, что здесь речь идет о воронах (любимый зверь!), которые и летом охотно берут куриную косточку или заплесневелый сыр с нашего подоконника. Тут недавно в дружеской компании зашел разговор о любимых животных, - естественно, кошках или собаках, - но я не оказался одинок в своей любви к воронам – животным, которым присуще, на взгляд некоторых, необыкновенное чувство собственного достоинства. Да, именно животным, а не птицам: недаром Вильгельм Мюллер в «Зимнем пути» (то же - вокальный цикл Шуберта, разумеется) в стихотворении «Ворона» (именно die Krähe - ворона, а не der Rabe - ворон), говорит о ней “wunderliches Tier” (чудесный, странный зверь).

ПЕРВОМУ СНЕГУ НЕ ЛГУТ

В плетенке свежей снегопад принес

Из городских неснятых урожаев

С ладонь тепла, скол сини не всерьез -

И мысли, что к зиме не дорожают.

И - неба праздный гость - я взял тепла,

И в ранней белизне не растворился,

Куда со мною лишь ворона шла,

Но знала: первый снег в нее влюбился.

Что ж, так же - налегке - осилишь ты

Московские густые снегопады,

Где нет пустячней нашей суеты

Обвешивать на помыслы и взгляды.

Лишь о продрогшем небе узнавай

От мокрых, как ворона, снегопадин,

Летящих за тобой в пустой трамвай  

К холмам горчащих небом виноградин.

Начало – с осени: грустнее глаз,

Чем виноград, для нас не созревает

Под небом, что не молится за нас

И даже вскользь нам взгляд не возвращает.

Пусть будет вечно недоступным сад,

Зеленым виноград, и мир спасаем

Смышленым вороньем, и не горчат

Снежинки – мы по вере их глотаем.

Вот тоже старое стихотворение.  Решил "запостить", потому что о нем мне напомнил совсем недавно один хороший человек.

Что обещалось - сбудется сегодня

На страшной и бессмертной высоте,

Где ты дрожишь, как капля на листе, -

Готовая упасть, листа не помня.

День сам в себе уже не видел смысла,

Однообразным шелестя дождем,

Но дождь прошел, и тишина повисла,  

Которая не знает ни о чем -

Не знает, далеко ты или рядом,

Но понимает: это ты молчишь,

И обнимаешь воздухом и садом,

И каждым мигом жизни дорожишь.

И мир расскажет сам, как он несложен,
И лист застыл совсем не потому,

Что был с молчащей каплей осторожен, -

А лишь не веря счастью своему.

Я помещаю это давнее стихотворение для нашей гостьи из далекой Америки (хотел сказать - из солнечного Дилижана) - для Маргоши:


Река очистилась, и грустная весна

Затеплила огни, чтоб соблюсти Субботу,

И золотистые в воде веретена

Опять ушли в свою бессонную работу.

Сонату трудную усталая игла

Так нежно выпила, как молоко ребенок.

В канун седьмого дня душа еще спала

И словно шум дождя услышала спросонок.

Еще шуршит игла и не дает уснуть,

И вот - судьбой слепой иль по любви наитью -

В творенья день седьмой уходят звезды в путь,

И зыбь продернулась дыханья первой нитью.

А мы любуемся сверкающей рекой -

Купелью ветхою далеких нам страданий -

И слышим шорох сфер, зарывшись головой
В подушку свежую весенних упований.

Апрельская Москва нам стала первым сном.

Пластинка вертится, но нет судьбы над нами:

Холодным городом мы первыми идем,

Не отмечая путь скрипучими мелками.

Мы только в мир вошли, и нет разлуки нам,

И, отзвучавшую сонату вспоминая,

Мы доверяемся туманным фонарям,

А воздух спит, как еж, иголками играя.

И без боязни пьем мы этот дождь сухой,

И мира колыбель как маятник качает:

Нет для Москвы вестей в волшебный день седьмой,

Лишь златошвейка-ночь нить жизни продевает.

Друг друга мы храним над влажной темнотой,

Где тонут все слова, все звезды увлекая,

Где лицемерит зыбь пред волею святой
И прерывается дыханья нить чужая.

Привет, юзер Иришник! "Пощу", как и обещал, про пони:

Ты, конечно, не художник,

Если дождь тебя не слышит,

И для вида только плачет,

И с тобой не заодно.

Для чего ж ему ты шепчешь,

Что душа еще живая?

Он и парой теплых капель

Не оспоривал тебя.

Звучный ливень четверговый -

Он сбежит с портфелем пухлым

Все растущих акций лета,

Пятками листвы сверкнув,

И застынет в зоопарке,

Где так много дивных пони

Никогда не забывают,

Что был маленьким поэт.

Не поняв, что это – вечность,

Пони носиком уткнутся

В молодой кочан капусты,

Да и дождь им по душе, -

Но с тебя никто не спросит

В синем небе после смерти

За твои стихи про пони, -

Спросят: «Плакал дождь с тобой?»